Ошибка
  • JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 600

ИА 1-LINE - новости Красноярска и Красноярского края

Вторник,
24
октября
2017,
07:17
»»»Поэт Андрей Родионов: «От широты души бросает из крайности в крайность»

Поэт Андрей Родионов: «От широты души бросает из крайности в крайность»

Говорят, что вход на столичные поэтические концерты, в которых с удовольствием участвует драматург и поэт Андрей Родионов, стоит от двухсот рублей. Но тех, у кого нет двухсот рублей, пускают и бесплатно.

Как пишут в приглашениях, родионовские стихи отличает причудливое сюжетное наполнение, описание случаев из жизни, происшествий, случающихся с людьми, принадлежащими к маргинальным слоям общества. Корреспондент 1-LINE побеседовала с модным поэтом, дебютировавшим в России в нулевых годах, во время его очередного приезда в Красноярск.

— Пожалуйста, расскажите о цели вашего визита в Красноярск?

— Я длительное время дружу с Ириной Дмитриевной Прохоровой. Время от времени мы делаем проекты для Фонда Прохорова. Я много раз прилетал и в Красноярск, и в Канск, чтобы здесь общаться с публикой, выступать. И когда мне предложили в этом году приехать и принять участие в программе КРЯКК, я с удовольствием согласился.

— Что вы нам привозили?

— Привозили нашу драматургию — спектакль, который сделан Мастерской Дмитрия Брусникина (молодой московский театр, образовавшийся из выпускного курса школы-студии МХАТ) и режиссером Юрием Квятковским, проект «СВАН» — это пьеса моя и моей жены Екатерины Троепольской. Плюс вместе с куратором культурной программы КРЯКК Полиной Васильевой и Мастерской Брусникина мы придумали поэтическую композицию «Ровесники» по стихам Пригова, Бродского и Рубцова и специально для КРЯКК сделали сценарий. Оба этих спектакля были сыграны на музейной ночи. Ну, и главное мероприятие — всероссийский поэтический слэм, где выступали поэты-победители поэтических слэмов в городах России. В этом году финальная битва проходила в Красноярске. Еще я участвовал в других встречах в поэтической программе книжной ярмарки.

 

— Это круглые столы?

— Да, чтения и дискуссии.

— И что-то еще?

— Да, что-то еще. Как говорит драматург и режиссер Иван Вырыпаев, «всегда должно быть что-то еще».

— В рамках музейной ночи вы представили публике проект «СВАН». Могли бы вы рассказать, что это за пьеса, как этот проект был выдуман, и что это за любовь такая — между мужчиной и женщиной в тоталитарном мире?

— Ну, тема любви, в том числе и в тоталитарном мире, достаточно хорошо проработана в мировой и русской литературе. Это и роман «Мы», и Оруэлл. Дело в том, что тот выдуманный мир мне чем-то даже симпатичен, потому что он напоминает о том, что здесь, в России, было всегда.

— А что было?

— Строгость законов и мягкое отношение к их соблюдению. Когда мужчина и женщина влюбляются и любят друг друга, уже не очень-то и важно, что там вокруг — тоталитарный мир или не тоталитарный. В тоталитарном — им, конечно, приходится подстраиваться под него, точно так же, как пришлось бы подстраиваться и под капитализм какой-нибудь разнузданный. Сказать, о чем эта пьеса? Это пьеса о поэте и работнице ФМС — федеральной миграционной службы, которые встретились по работе и полюбили друг друга. Сюжет в том, что экзамены на получение гражданства теперь принимают в стихах. И каково же было мое удивление, когда буквально позавчера я ехал в аэропорт в Москве на такси и таксист-таджик мне сказал, что им действительно при поступлении на работу в «Яндекс-такси» дают читать стихотворение Пушкина «Я помню чудное мгновение...», так проверяют.

 

— Андрей, что для вас есть слово? Как вы со словом работаете? Как вообще так случилось, что вы стали писать стихи?

— Ну, каждый человек к чему-то расположен. Я где-то в 7–8 классе стал сочинять рифмованные истории с моим школьным другом. После, когда я окончил школу, внезапно обрушилась стена, и появилось такое количество разной литературы, которая раньше, при советском союзе, была запрещена. И много поэтов возникло, которых я не знал, и я стал жадно читать их, пытался как-то копировать или осмыслять их. Потом что-то сам стал сочинять. Как все.

— Хорошо. А что для вас представляет слово? Такой немного философский вопрос.

— Я вам философски точно так же отвечу: вдохновение часто привязывают именно к поэту. Но ведь у хирурга или у футболиста тоже бывает вдохновение. Но когда у тебя на столе лежит человек, ты должен оперировать вне зависимости от того, есть у тебя вдохновение или нет. Ты должен сделать так, чтобы этот человек выжил. Поскольку я профессиональный литератор, я работаю каждый день. Есть у меня вдохновение, нет у меня вдохновения — тут уже ничего не поделаешь. С другой стороны, я люблю работать со словом, поэтому, может быть, это и есть вдохновение и любовь.

— То есть это ваш инструмент в труде. А как вы с ним взаимодействуете, когда нет вдохновения и вам необходимо написать какие-то строки?

— Ну как, кофе пью, бывает, что рюмочку пропущу, ну, а что делать? Надо работать. Люди ждут, договорились.

 

— На ваш взгляд, кто это — настоящий русский человек, и что на сегодняшний день определяет русскую ментальность?

— Ну, русскую ментальность по-прежнему продолжает определять Федор Михайлович Достоевский — «широк русский человек, я бы сузил». Ничего не изменилось. Значение русской ментальности — обыкновенная широта взглядов и действий, которая порой приводят к совершенно диким выходкам. А иногда и к чему-то более-менее дельному. Но тут не угадаешь.

— А что касается определения «русский человек», можете ли вы, будучи поэтом, рассказать, что это за человек?

— Ну, обычно в применении к русскому мы, сами русские, добавляем слово «добрый», но я вижу, что всем остальным так не кажется.

— А как кажется вам?

— Я прожил уже 44 года в России и всякое видел. Русские люди, я согласен, добрые. Но иногда, конечно, не очень. От широты души бросает из крайности в крайность — то в крайнюю доброту, то в какую-то совершенно неимоверную злобу, всякое бывает. Это большой русский маятник — от добра ко злу и обратно.

— Можете ли вы поделиться одним из последних опытов соприкосновения с прекрасным? Что вас удивило, поразило, порадовало?

— Если говорить серьезно, то по большому счету это, конечно, театр-студия Дмитрия Брусникина. Вы знаете, Брусникин объявлен человеком года от журнала GQ, и его Мастерская получает разные предложения и преференции. И неспроста, потому что это очень талантливый выпуск, и я с удовольствием с ними работаю, смотрю на них. Наверное, это самое большое для меня столкновение с прекрасным.

 

— А где вы находите идеи и силы? И как вас находят идеи и чувства?

— В силу того, что мне приходится что-то писать каждый день, я уже профессионал. Мой мозг все время ищет какую-то зацепку, что-то, из чего можно что-то вытянуть, например, даже когда смотрю телевизор или пью чай.

— Вы записываете что-то в блокнот?

— Да, записываю, конечно, ну а как же иначе?

— Лучшее место в мире для вас это?

— Ну, можно смело сказать, что это — Москва.

— Почему?

— Потому что я — москвич, я в Москве рожден, там я встретил свою любовь, правда, она из Луганска, но все равно.

— Давно встретили любовь?

— Достаточно давно, в 2006 году, прошло уже 10 лет.

— Любовь всей жизни?

— Да. К тому же, в Москве у меня трое детей — от другого брака. Москва — это еще и старые дома, которые я люблю, и старые друзья, которых я люблю. Все связано у меня с Москвой, и Москву я люблю, хотя два года мы с женой прожили в Перми и три года назад вернулись, Пермь мне тоже нравится.

 

— А вот какие-то места отдыха любимые есть у вас? Или поэты не отдыхают?

— Вы знаете, у меня постоянно возникают такие эмоциональные разговоры с женой, потому что жена как раз может работать и может отдыхать. А я все время в таком состоянии полуработы нахожусь, поэтому собственно отдыха я не понимаю, как можно куда-то поехать и там отдохнуть. Но вслед за женой я куда-то еду, хотя мне достаточно было бы отдыха в Москве.

— Простого выходного дня с чашкой чая, книгой, пледом?

— Ну да.

— Андрей, я не могу вас не спросить, можете ли вы выделить какую-то книгу, которая перевернула всю вашу жизнь? Какое-то произведение, может, автор?

— Жизнь они могут перевернуть только в очень юном возрасте. Сейчас, что бы я ни прочитал, вряд ли это перевернет мою жизнь. Не знаю, если давать мне какие-то не совсем уж банальные ответы, например, можно выделить Генри Миллер «Тропик Рака» или была такая книжка «Берлин, Александерплац».

— А вы что предпочитаете из музыки и кино?

— Из музыки я предпочитал панк-рок и гаражный рок, когда слушал ее. Но где-то с 2000 года я перестал слушать музыку и не слушаю ее до сих пор. Ну, радио иногда включаю.

— А панк-рок — это, наверное, группа «Гражданская оборона»?

— Ну, если говорить о наших исполнителях, то, конечно, «Гражданская оборона» на первом месте.

— А если говорить об иностранных?

— Stooges, Iggy Pop, Velvet Underground.

 

— А какие у вас отношения с миром кинематографа? Каких режиссеров вы любите? Какие фильмы пересматриваете по нескольку раз?

— Ну, мы вот сейчас написали с женой сценарий в стихах и уже практически закончили снимать фильм «Прорубь». Там играют Михаил Ефремов, Дмитрий Брусникин, режиссер и соавтор идеи — Андрей Сильвестров. Я люблю кино. И театр. Почему я обратился к театру, и почему мы с женой стали писать пьесы в стихах? Потому что и в театре, и в кино совсем другие отношения, не такие, как в литературе, — более человечные, более дружеские. Несмотря на серьезную конкуренцию, театральные люди и кинолюди стараются узнать, что происходит в других реальностях, а литераторы настолько зашиты на себе, что не знают ни кино, ни театра, ни черта лысого, и как-то скучновато с ними.

— И, наверное, последний вопрос, немного абстрактный. Среди деятелей искусства литературы и музыки кто для вас бог или почти бог?

— Ну, там целый пантеон, я не могу вам сказать, кто прям бог. Вот, совсем недавно умер Юрий Мамлеев. Это был очень серьезный писатель. Пару раз я у него покупал книжки, подписывал их. Таким образом прикоснулся как бы, увидел живого Мамлеева. Мы ходили на гражданскую панихиду с женой. Вот, второй раз я прикоснулся уже там, в гробу. Если говорить только о последних событиях, то, допустим, Юрий Мамлеев.

— А не о последних?

— Ну, господи, их столько. Это целых мир. Это точно так же, как японцы говорили, что в каждом ручейке течет свой дух, своя душа. Много прекрасных поэтов, писателей художников, режиссеров.

— Вы со мной согласитесь, что на сегодняшний день поэтов очень много. Можете ли вы дать мне совет, как во всем этом многообразии выявить хорошего поэта?

— Вы нравственными категориями оцениваете? Что значит — хороший?

— Ну, вот смотрите, можно же рассуждать исходя из разных категорий: исходя из эстетических и исходя из филологических. Например, у меня есть филологическое образование...

— Хорошо, раз у вас есть филологическое образование, я вам отвечу как филолог филологу. Поэтом считается человек, по поводу которого есть какое-то конвенциальное решение среди экспертов, других филологов. По поводу меня какое-то экспертное мнение есть. То есть я, вроде как, поэт, если говорить с научных позиций.

 

— Но ведь не существует строгого алгоритма форм и построений. Вот если ты напишешь именно так, ты будешь в формате и сможешь называться поэтом. Вы же со мной согласитесь, что это неверно? И иногда форма может не соответствовать содержанию, а содержание, например, быть очень глубоким. И нет как таковых правил, структур, канонов.

— К сожалению, есть. И какая бы изначально прекрасная идея ни была, предположим, если она изложена плохо...

— То есть форма определяет все?

— Ну, вот мы же с вами, несмотря на то, что каждый имеет свою чистую душу, при этом имеем по две руки, по две ноги. Мы же не ходим как бесплотные существа. Точно так же и любое произведение: чтобы оно ожило, его надо слепить, как Бог человека сделал, надо и форму какую-то придать предмету, иначе он не будет жить.

— Вы любите белый стих?

— Скажу вам честно, редко люблю.

— Вы не считаете «за поэзию» подобное творчество?

— Вот, например, писатель Дмитрий Данилов. Он пишет еще и стихи достаточно длинные, достаточно созерцательные, но в них есть смысл, называйте их как угодно, хоть белыми стихами, хоть нет. Естественно, есть какие-то исключения, которые я люблю. Есть эксперименты больших поэтов с белым стихом, наших поэтов, потому что на Западе уже сто лет не пишут в рифму и наши рифмованные стихи им кажутся 19 веком, такими устаревшими, поэтому у нас не очень складываются отношения. Они просто не понимают, зачем писать в рифму, эта форма уже давным-давно себя изжила. А у нас вот как-то не изжила.

— Как вы думаете, с чем это связано?

— Скорее всего, это связано с подозрительностью русского человека. Он думает, что, ну, если стихотворение без рифмы, может быть, он халтурщик какой-нибудь, может быть, я чего-то не понимаю. Так думает русский человек.

 

Беседовала Татьяна Зырянова

Фотографии: Анастасия Цайдер, личная страница Андрея Родионова на Facebook

comments powered by HyperComments

Популярное

Статьи